?

Log in

No account? Create an account
МЕСТЬ (глава 2 из неоконченного романа "Моя Немоя")
fissen
Не знаю, как пришла идея мстить ЕЙ. Считать по-спортивному нанесенные «туше». Загибать пальцы и пытаться опередить ЕЁ очередную неверность, предусмотрительно пополняя запас своих «побед». Чтоб потом при случае, а ОНА эти случаи предоставляла регулярно, иметь в рукаве козырных дам и все равно не вынимать их, ожидая впоследствии большей ставки.
После ЕЁ исчезновений, необъясненных, да и не требующих объяснения. Первого знакомства с устрашающей агитацией в районном КВД, нашего горестного молчания в коридоре и подозрительного переглядывания ожидающих приема граждан. После короткого моего «да» на вопрос отца «Ты и это простил?», имело ли смысл квитаться. У меня было свое отношение к ЕЁ изменам, в котором я не признавался даже себе, просто чувствовал внутри диафрагмы ноющее и приятное давление. Смысл этой конвульсии, этой сладкой судороги, маленького оргазма я таил от расшифровки нейронами. Просто мне было необходимо, чтоб люди знали, каким сокровищем обладаю я. Не понаслышке, не просто вожделея ее взглядом, а отведали, вкусили и выронили. А не удержав ЕЁ, утратили бы и радость, и смысл существования.
Но здесь был особый случай. ОНА влюбилась. Наверно ОНА и раньше влюблялась, или уверяла себя в этом, выискивая оправдание, перебирая внутри себя причины, достаточно уважительные для той легкости, с которой отдавалась. Но сейчас ОНА была уверена в этом настолько, что объявила об этом мне. Он был студент, но не первокурсник, как мы с НЕЙ, а полноценный, освоившийся в университетской среде, принимающий знания, как причастие, с пониманием и должным пиететом. Отделяющий первостепенное от сопровождающих дисциплин. Свою немецкую филологию - как основную пищу, обогащающую его организм, необходимыми для строения клеток его будущего, белками и углеводами, а историю партии, морщась и уворачиваясь, будто рыбий жир. Он был хороший рассказчик. Его истории были не чета нашим, услышанным от приятелей баек. Они были книжными, и он своим мягким, проникновенным голосом раввина добавлял в них некий священный академизм. Непререкаемую мудрость пророков. Его одухотворенные еврейские черты уверяли нас в древности истин, освоенных им, и наше внимание было каким-то постыдно рабским, под благословением его риторики. То, что он немного бравировал своим еврейством, было также ново для нас. Мы закончили «английскую» школу, где, несмотря на однообразие пометок в журнале в графе национальность (там все были русские) училось много евреев, но это было принято скрывать, как небольшое расстройство желудка. Не отвечать впрямую, замалчивать как некое неприличие. Я родился в интеллигентной семье, мама моя занималась кибернетикой, бабушка - медициной, учился в университете, так что по совокупности этих признаков тоже был, в общем-то, евреем, или хотя бы не отвергал такой возможности. Отец-геолог, правда, немного выбивался своим слишком трудоемким занятием из обще-еврейской картины, но мой длинный прямой и тонкий нос, доставшийся мне по семейному преданию от прабабки гречанки, сглаживал шероховатости моей иудейской неполноценности.
Мы встречали его в популярном среди студентов кафе на Кировском, теперь Каменноостровском, проспекте. Вокруг него всегда кто-то был. Независимые девицы, томно покуривающие с отвлеченным вниманием следившие за разговором, и с действительным, но сокрытым, за реакцией своего гуру к другим независимым девицам. Восторженные милашки, бурно реагирующие «не в тему» и пытающиеся втолкнуть в беседу своих скучающих дворовых кавалеров, попавших на эти посиделки случайно и ненадолго. Какие-то подозрительно щедрые темные личности, привлеченные в компанию обильем независимых девиц. Тесно сплоченные, на не умещающихся у стола стульях мы составляли его паству. Размеренные фразы, благоговейное покачивание в такт произнесенным словам, делали иллюзию молитвы и поклонения сказанному им, совершенной. Я не могу припомнить ничего из того, о чем он вещал. Вероятно, впоследствии я обрел те же знания из других источников, возможно из тех же, что и он, и таким образом закрыл затронутые им темы. Величавые жесты его немного страдали от мелковатых кистей рук с заостренными, излишне тонкими пальцами, которые он придерживал горстями. Будто раздавал нашей ораве хлеба, которых у него было не более пяти, или манну, неистощимый запас которой он делил справедливо и точно, спасая нас от греха обжорства. По одесную от него всегда была рыжая красавица. Гибкая и равнодушная к его ораторству. Только она позволяла себе эту неслыханную дерзость, чем вызывала жгуче непримиримые взгляды независимых девиц. Впрочем, она оставалась холодна и к призывным ухмылкам темных личностей, оплачивающих наши встречи.
Я замечал ЕЁ взгляды, брошенные в него. Не те утекающие вниз, по подолу бесформенных пальто, что использовали независимые девицы, и не те восхищенно блаженные и непонимающие ни черта, которыми лучились милашки, и конечно не тот, равнодушно рассеянный взгляд, какой демонстрировала рыжая. ЕЁ взгляд был особым. Наполненный силой, проминающий, деформирующий предмет, на который был направлен. Очень красноречивый, информативно обогащенный, куда более чем его проповедь. Он не сбивался, не умолкал, не смачивал горло остывшим кофе, но знакомая мне беспомощность вдруг повисала над ним, как шаги священника по тюремному каземату к дверям камеры, где осужденный уже не сомневается, что сейчас увидит перед собой его участливую мину. В нем была та безнадежная обреченность, что уже не молит о продлении жизни хотя бы на одну сигарету. Я уже знал, что будет, и самоуверенно выпускал дым сигареты через нос, опуская глаза к коленям, предвкушая сокращение диафрагмы, уже тогда подававшей сигналы о своей, затаенной под ребрами, эрекции.
Но все пошло не по плану. Впрочем, ЕЁ план всегда бил мой. Правила устанавливала ОНА и потому надежды на джекпот у меня не было. ОНА тихо, без дрожи, коротко сказала мне, что влюблена. Включив в эту убийственную фразу и то, как ОНА любит меня. Не спохватившись, не вздрогнув от оговорки. ОНА лишь кивнула в подтверждение того, что такое возможно, и даже, наверно, это лучший для нас выход. Я не впал в ступор, не побрел униженный и обобранный в темноту дождя. Я решил не осознавать обрушившееся на меня известие. Задвинуть его в темный угол, раздать прохожим, вернуть рассеянной незнакомой тетке, поднятую из лужи перчатку, не рассматривая и не примеривая на себя. ОНА не отходила от меня, и это было не потому, что ЕЙ хотелось продлить прощание, запечатлеть его в разных позах, как у услужливого фотографа на южном курорте фотографируется семья с непослушным ребенком. Просто наше объяснение было короче, и не встретило нужду в расстановке знаков препинания и пояснений, чем то, что развернулось в полную матросскую грудь в нескольких шагах от нас. Не знаю, думала ли ОНА, что со мной «не будет проблем». Уверяла ли его в этом. Или просто дала понять, что он должен уйти с НЕЙ, и не оставлять себе даже зыбких мостков к рыжей, гибкой и равнодушной к его красноречью. Я могу лишь предположить, что ОНА передала это послание «целым куском» в одном взгляде в упор, и захлопнула его, не предполагая возражений. Связь у них была односторонней. Обсуждать ОНА ничего не собиралась.
Они ушли. ОНА своей мягкой поступью, не встречающей препятствий. Он, или мне это только подвернулось в качестве обезболивающего, примятый сознанием своей неправоты. Не грехопадения или подлости, а именно неправоты, она убивала его стремительнее любого проклятия, так как быть правым – его стержень, на который была нанизана и его плоть, и его величие. Мы остались стоять поодаль с рыжей, гибкой красавицей. Не делая попыток приблизиться или заговорить, мы, мазнув глазами по лицам друг друга, пошли в одном направлении, сближая свои траектории, под долгим углом, словно признавая параллельность своего курса и все же неизбежное его столкновение. Я знал ее имя. Она знала мое. Но уж если имен не было у НЕЁ и у МЕНЯ, то какой смысл вносить разнообразие звуков в существовании той, что была лишь инструментом, весьма острым и весьма опасным, для того чтоб забавляться им, и уж конечно для того, чтоб его неумело использовать. Просто она стала ЕЙ, я так и остался МНОЙ, восхищаясь своим постоянством в обрушенном и испепеленном мире. Мы с ней были последние жители этого нового мира, не способного к прогрессу, утратившему свою цивилизацию, деградировавшему и населенному только шайками мародеров.
Мы шли быстро и молча, не тратя дыханья на слова. Я не указывал ей путь, она не справлялась о нем. Она предугадывала вектора моих ботинок, и если бы длина ее ног позволяла увеличить размашистость шагов, она обгоняла бы меня, крутила вокруг меня петли и скулила бы, требуя поторопиться. Она была стремительна, легка и неутомима как самка лисицы, в своем желании опередить их, и, добравшись до норы в несколько звериных прыжков, похожих на очень низкий полет, не требующих опоры, а лишь скольжения по поверхности луж, начать первой… Им еще предстояло добираться к нему в новостройки, а я жил неподалеку. Она была безудержна, порочна и холодна. Не отогревшись, едва юркнув в комнату, она выскальзывая из одежды и белья, негодовала на мою недостаточную торопливость. Холодными были ее хищные, приподнятые к вискам, прищуренные глаза, ее мягкие, послушные, красиво и презрительно изогнутые губы, ее острый, ищущий язык. Ее сухие изящные ладони, ее белый живот, даже ее промежность и внутренности были холодными. Как будто отдав все свое тепло, не чувствуя обледенения, она лютовала зимой, укрытой в ее инейстом теле. Она отрекалась от горячности, выплескивая ее наружу. Она выплевывала из себя жгучие слова, относящиеся и к Нему и ко мне в равной степени. Она выкрикивала оскорбления Его маленькому червяку, что оставил ее опустошенной, и заставил ее вытеснять из себя вакуум более толстым и длинным, о чем она с наслаждением говорила мне, отнюдь не восхищаясь моими достоинствами, а используя возможность унизить его. Она мстила неистово и безудержно, торопилась отбросить свою верность с гадливостью и остервенением, как будто стряхивала с плеч паука, одновременно и ужасаясь, и понимая необходимость избавиться от омерзительной твари. Она непременно должна была быть сверху, как исполняющий казнь палач нависала она надо мной. Она была неутомима, как и я. Ничего не испытывая к ее рыжей, лисьей гибкости, я мог вести этот неистовый пляс, сколь угодно долго. Она была изобретательна и проявляла все свои многочисленные умения. Она старалась быть непревзойденно распущенной, даже более того, что она представляла себе о той «грудастой потаскухе», забравшей ее принадлежность, превзойти ее в безнравственности. Какая, к черту, нравственность в мире обитаемом лишь нами и шайками мародеров. Она подставляла мне все свои отверстия, чтоб я непременно побывал во всех местах обласканных Им, и даже те, куда она не позволяла Ему проникать, осквернил их, и изгнал оттуда все воспоминания о Его благочестивой плоти. Она не испытывала ни физического наслаждения, ни боли. По беспощадному закону ее эгоцентричной справедливости я должен был получить больше, чем она давала Ему, единственному из людей, кому она хоть что-то давала. Она опять проявляла все способности своего красивого и холодного рта, поглощала меня невероятно глубоко, будто пыталась накормить кого-то поселившегося в ней. Ненасытного и пугающе голодного. Снова изрыгала меня наружу, впрыгивала верхом, и в бешенной скачке завывала страшную, заунывную колыбельную своему дикому , черному уроду, разрывавшему ее изнутри.

Вопрос дня: Воспоминания
fissen
What is the most memorable event of your life so far? What made it so special? Do you think you'll ever top it?
Конечно есть - моё первое, полное, обнаженное счастье с моей первой любовью. Если я как-то и представляю себе вечное блаженство, то именно так. По "эту сторону" повторить его невозможно, хотя попыток было множество (подробности см. в моем журнале)

Моя Немоя (глава из романа, нач.)
fissen
Ни слова о моей первой жене.
Ни слова о моей второй жене.
Ни слова о моей нынешней.
Я не буду делить по частям свою любовь и свою ненависть.
Все Ей!!!



Она не была мне верна. Звучит трагично, но все же не так, как если бы я сказал: "Она была мне неверна".
Это все равно, что я сказал бы: "Она была некрасива". Нет. Она действительно не была красива той красотой, о которой знают все. Знал о ней и я. Я с детства был окружен красивыми женщинами. Красивы были мамины подруги. Заплетая длинные ноги, они изящно курили сидя в креслах, выпуская дым в лица античных богинь, поддерживавших высокий потолок в большой квартире на Петроградской. Богини, или нимфы, точнее их усекновенные головы центростремительно кружили по углам. Линии, по которым они утратили свои прекрасные тела, были затейливы и фигурны. Я до сих пор не могу представить себе форму ножа причудливой гильотины, так изящно расправившегося с надоедливыми красавицами, которые усыпляли меня по вечерам шелестом гипсовых гирлянд, окружающих их медальоны. Однако их присутствие обогатило меня первыми знаниями в области культуры. Не нужными в детстве искусствоведческими терминами: камея и модерн. А также первыми социальными: коммуналка, соседи, жилплощадь.
Красавицы, мама и ее подруги, говорили о Джоконде, рассказах в "Иностранке" и мужьях, постоянно отсутствовавших в дальних странствиях, по каким-то героическим надобностям. Я знал, что нравлюсь красивым женщинам. Я был голубоглаз, длинноног и вежлив. Я был их породы. И поэтому им нравился. Красивой была женщина на фотографии из бархатного тяжелого альбома. В длинном струящемся платье, в невообразимой шляпе и неестественной позе, ожидающая чего-то, смотрящая не по-женски прямо на меня своими прозрачными глазами неизвестно какого оттенка, и бесчувственная к присутствию бравого усача, с георгиевским крестом, вытянувшегося на караул за ее спиной. Мне нравилось, что она имеет какое-то отношение ко мне. Весьма смутное. Я совершенно не желал видеть в ней сухонькую старушку, каждый день моего детства прогуливающую меня в Петропавловской крепости, такой же древней, как и она сама, ее опрятное бесцветное пальто и войлочные боты.
А она?! Она не была красива. Она была - Солнце. Солнце не красиво. Оно - просто Солнце. Его далекие конкуренты, живущие в галактике, поодаль от людей снискали себе куда больше поэтической славы, восторгов и восхищения. Мое Солнце, даже еще не увиденное, а только предчувствованное, обожгло мгновенно мою юность, стало ей, мегаваттами своего света залило все, что было во мне и вокруг меня, не оставив ни
одного темного угла, где могли бы спрятаться какие-нибудь прежние желанья. Очевидность прозрения даже не удивила меня, просто стала естественным качеством жизни. Словно все, что было со мной до этой вспышки, только вело меня на это широкое пространство, где все и будет происходить отныне и навсегда.
Я увидел ее со спины. Или точнее с ее ног. С той их части, что между туфлями и юбкой. Они были крепки, светились очень мягким, приятным глазу, светом, никак не упоминали о той утонченной, парящей, диетической красоте, и излучали какую-то мощную энергию. Казалось, что это не она отталкивается от ровных рядов наполированных паркетин в школьном коридоре мягкими, даже тягучими движениями, не вызывающими ответной реакции в упругости ее ног, ни колыхания, ни даже напряжения мышц, а путь сам устремляется навстречу ей, с готовностью расстилается перед ее поступью. Ничто не выдавало механику ее ходьбы. Икры ее находились в удивительном первозданном спокойствии, сохраняя свою совершенную, как я вдруг понял, форму.
Я открывал ее для себя медленно и бережно. Словно уникальное издание, попавшее мне в руки из-за перепутанных кем-то формуляров. Вглядывался в каждую ее букву, перечитывал с наслаждением каждую строку, повторял ее про себя и заучивал наизусть. Я проявлял смирение и гнал от себя миллионы напористых гормонов, зудящих во мне, 15-тилетнем. Я пытался ноздрями дотянуться до запаха ее светлых, выгоревших волос, еще издали ловя в них свое отражение. Неотрывно разглядывал трогательную выпуклость ее щеки, обращенной ко мне во время урока. Следил за изменением формы ее полных ярких губ, причудливым движением уголками вверх обнажающих ряд крупных квадратных зубов, белых с прозрачным волнистым краем. Я проверял их остроту своим языком, обжигаясь электролизом наших биохимий. Она была создана по фантастической схеме. Ничем не обнаруживая разнообразие материалов, из которых состоит человек: костей, мышц, жира, сосудов и жидкостей, она вся была сделана из однородного упругого и напряженного вещества, высокой плотности и в то же время гибкого, что обеспечивало ей грациозность текущего потока лавы, который движется в заданном направлении, игнорируя препятствия. Огибая их не отдельными механическими поворотами и сгибами, но единым напором. Такой плавностью не обладают существа, живущие на суше. Такой однородностью, не зависящей от суставов, шарниров и хрящей может похвастаться только дельфин, и мне плевать, что подобное сравнение не выглядит сексуальным. Я изучал каждый фрагмент ее тела, доставшийся мне поощрением за любознательность. И то, что находил, восхищало меня еще и тем, что именно такое подтверждение своим догадкам об ее строении я и ожидал увидеть. Я словно предугадал ее совершенство. Первому взгляду, прошившему насквозь школьное платье, импортный лифчик и придерживаемый у груди учебник, взгляду, который я уже не сводил с нее несколько лет, была очевидна ее безизъянность. Линии переходили от возвышений к впадинам мягко, как результат долгой, тщательной и главное бесперебойной работы, от которой не отвлечься ни на еду, ни на сон. Ее высокую грудь не смастерил бы лучше и я, по инструкциям моих фантазий. Высокая, округлая и тяжелая, с центрами, помеченными двумя медными монетками. В ее теле было спокойствие пустыни и ее жар. Ровное золотистое и светящееся всей поверхностью. Искрящееся микроскопическими, призрачными, фруктовыми волосками. Только на дне ее большущих глаз колыхалась желто-зеленая галька, нетронутая ступнями пляжников, только ожидающая пугливых мальков, кружащих в прозрачности их глубины, не подозревающих об опасности быть захлопнутыми в ловушку длинных ресниц. Вниз от талии к бедрам, по плоскому пространству живота, к той последней открытой мне тайне, такой же ожидаемо превосходной. Без каких-либо оскорбительных подробностей. Не имеющая напоказ ничего физиологичного, просто небольшая расщелина с закругленными краями и крохотной ямочкой в своем истоке. Мы вступили в бесконечную игру в наслаждение, с ее актерством пластических поз, мнимой изощренностью, преодолением детской брезгливости губ, касающихся отверстий и частей тел друг друга, для которых придумывались новые имена и названия. Старые были или слишком грубы для нее или несуразно детскими для меня. А перейдя на новый уровень этой игры - и с вычурностью эмоций, ложными истериками, мастерски пролитыми слезами вселенской горечи, призванными растопить холодную сосредоточенность наших тел на, утомленном бесчисленными повторениями, действии.
Не знаю, могу ли я сказать, что добился ее. Думаю, что право принятия решения было не за мной. Неверно даже предположить, что я ее добивался. Скорее всего, она знала, что будет со мной. Безоговорочно и четко, как требовала ее природа, уверенная в своей неотразимости. Она сразу знала, что позволит мне стать ее первым. И все мои томительные ухаживания шли строго по ею выстроенному плану. Она мгновенно вычленила меня из толпы. Новичка среди привычных одноклассников. В этом было мое преимущество, но я не собирался им пользоваться. Я вообще не признавал возможности соперничества. Она была моей с первого ее луча, вонзившегося в меня. Или точнее, я был ее. Она увидела меня в нужном для себя качестве, как способный математик видит готовое решение в беснующихся формулах, осыпающих черную доску быстрой сединой мела, когда условия задачи еще не дописаны. Увидела в моей рослой, светловолосой худощавости и почти девической миловидности. Поняла, что может управлять и властвовать надо мной тиранически безраздельно. Я не мог и не хотел стать для нее принцем. В ее сказочном владении не было принца, достойного ее. Не было наследственных аристократов, утонченных и искушенных в науках и искусствах настолько, чтоб оценить ее красоту. Не было и достаточно мужественных, громоподобных завоевателей, способных покорить ее неукротимое превосходство. Не было никого, кто мог бы занять место рядом с ней. Никакая гениальная одаренность, сверхпопулярность поп-идола или тем более неограниченные возможности магната не могли быть ей тогда ценнее, чем моя беспрекословная исполнительность порабощенного иноземца, не имеющего в ее стране ни родни, ни товарищей, и даже не знающего местного языка. Она не лукавила, когда говорила мне о своей любви ко мне. Мне было не важно, любит ли она меня. Я не верил в возможности других существ любить так же сильно как я. А меньшей любви мне было не нужно. И счастье было такое же. Не вымоленное ночами на коленях, не выменянное на мучения у злорадных и мстительных богов. Не натруженное, долгожданным прибытком, а безоговорочное, дарованное незаслуженно и безоглядно в полной мере, с доп. оборудованием и средствами по уходу, как даруется только талант или проклятие.
Счастье не изменялось с годами, когда школа сменилась институтами. Не утомилось в пути, не припадало на правую ногу. Оно не было слепым и глупым. Оно замечало все. Ее переменчивость, мою стороннюю увлеченность, ее измены. Оно просто не было мелочным, чтоб требовать компенсаций и покаяний. Оно не желало трястись нервической дрожью, принимать успокоительные средства, грипповать. Оно было здоровое и сильное, как новорожденное. И пульсировало оно также ровно и с той же частотой, и оставалось по-щенячьи всеядно. Оно исчезло также внезапно, и в том же превосходном состоянии, словно срок нашего пользования им истек, и оно понадобилось другим людям, живущим в скверных условьях, и более нуждающимся в нем, а может просто достигшим своего пятнадцатилетия. Его не удержало ни печальная необходимость разыскивать новое счастье, ни прощальный минет, ни фантомные боли ампутированных половин.
Я ничего не знаю о ней. Об ее скучном немецком муже, белобрысых детях или ее возможной ранней смерти. Она заразила меня неизлеченным беспокойством эротических снов. Я наградил ее бессмертием молодости, присвоил неизменные двадцать два. Сделал ее не подверженной огрублению взросления и тлену зрелости.

Ф.Ф. (06.08.09 г.)

Вопрос дня: Мобильное десятилетие
fissen
Нужна квартира-студия в Париже на неделю с 25 по 31 марта (5-й,8-й или 15-й квартал). Оплату и сохранность всего, что там есть гарантирую.
А,извините...Забыл ответить на вопрос. Десятилетие - определенно упадочное и сточки зрения достижений, и с точки зрения совершенствования, и с точки зрения общей деградации как интеллектуальной, так и полного морального разложения. Начали с бомбежек Югославии, продолжили подрывом собственного Нью-Йорка, закончили торжеством прав меньшинств над правами человека, религиозную (читай общечеловеческую для европоидов ) нравственность свели к расплывчатой толерантности всего и вся, а значит полной беспринципности и несоответствию званию "человека разумного" или хотя бы "думающего" . Декаданс, блин!
А насчет квартиры - подумайте!

Вопрос дня: Ошибки молодости
fissen
Пусть прозвучит шовинистически, но я уверен, что все мадамы сожалеют об одной единственной своей ошибке, просто формулируют по разному, да и то не слишком разнообразно... А звучит она так: "Эх, не тому дала!"

Вопрос дня: Ошибки молодости
fissen
Вся моя юность - сплошная ошибка! И это невероятно здорово!!!

Вопрос дня: Неведома зверушка
fissen
Я БЫ ИСПАНСКИМ ДЕЛЬФИНОМ ВРЕЗАЛСЯ В КОСЯК СТАВРИДЫ, ПРЕСЛЕДУЯ ТОЛЬКО ОДНУ СЕРЕБРОМ ПОЧЕРНЕВШУЮ РЫБУ....

Вопрос дня: Неведома зверушка
fissen
Птичкой - было бы недурно. Летаешь себе, гадишь сверху на головы. Воля, небо! Поэзия! Только попу жалко яйца нести...

Вопрос дня: Коммунальные страсти
fissen
Любой сосед невыносим. Из конфликтной ситуации есть только один выход - полный разгром врага по всем позициям, с безоговорочной его капитуляцией. Методы и тактика такой победоносной борьбы могут быть весьма разнообразны: от пристыженного " ой, срите, срите...Не беспокойтесь за меня, если уж привыкли вы жить в говне, то на меня не обращайте внимания...", до безжалостного: "ну что, старая сука, опять донос строчишь в охранку, как в 37-м..." или : "ждать уже не долго, потом тебя кремируем и заживем в свое удовольствие..."

Вопрос дня: Противостояние видов
fissen
If humanity were to become extinct, do you think another animal species would evolve to take our place? What lessons do you think they'd learn from our successes and failures?
Не вымрем пока сами не создадим себе "наследничков" из кремния или силикона.